Пресса о Светлане Разиной

«Караван историй», сентябрь, 2012г.

Суханкина орала на меня с перекошенным лицом. На секунду я онемела, не веря своим ушам, а потом размахнулась и дала ей пощечину.

Рита как будто только этого и ждала, мы с ней сцепились.

Я пыталась отбиваться, но не могла с ней справиться. Она намного крупнее и сильнее. Не знаю, чем бы закончилось побоище, если бы Суханкина вдруг не вспомнила, что концерт продолжается и нам еще предстоит выйти на сцену. Одной рукой сгребла меня, а другой вызвала по рации нашего продюсера Лаврова: «Сереж, зайди в гримерку. Срочно!»

Тот прибежал вместе с администратором Русланом. Вдвоем они нас растащили, попытались успокоить. «Королева» «Миража» пылала гневом. Физиономия у Суханкиной была багрово-красной. Меня трясло. Лавров испугался, что я пошлю все и всех подальше, и стал просить:

— Светочка, надо доработать! У тебя большой сольный кусок. Потом все уладим. А сейчас не до разборок, публика ждет. Ну пожалуйста, ты же профессионал!

Пауза в нашем с Ритой выступлении, которую заполняли музыканты, уже заканчивалась.

— Ладно, — нехотя согласилась я.

— Публика — святое.

А сама подумала: «Ну, погоди, подруга! Я тебе устрою!» Я была в ярости. Видит бог, не хотела конфликта с Ритой, но и оскорблять себя не позволю.

Вышла петь, а сама как в тумане, даже не заметила дырку, образовавшуюся на кофте. Потом вроде немного опомнилась, даже стала танцевать и, двигаясь по сцене, увидела в углу хлопушку, большую, как петарда. Обрадовалась: то, что надо! Руки чесались дать сдачи. Но как только взяла это «орудие мести», из кулис выбежал Руслан и стал вырывать его у меня из рук. Он все это время стоял на стреме. Понимая, что до Суханкиной не добраться, я в отчаянии треснула ее верного администратора. В зале засмеялись, а мне было не до смеха. Я чувствовала себя как загнанный зверь, окруженный стаей волков. На глаза навернулись слезы. Господи, зачем согласилась работать с этими людьми?

Ведь чувствовала — ничего хорошего не получится, но поддалась напрасным надеждам и пустым обещаниям. Старым миражам. Не стоило второй раз вступать в эту реку. Забавно получается — миражи, «Мираж». А за игрой слов — такое, что сразу и не расскажешь…

Несколько лет Маргарита Суханкина пела с Натальей Гулькиной. Дуэт выступал под разными названиями — «Соло на двоих», «Золотые голоса группы «Мираж», «Группа композитора Андрея Литягина «Мираж». Для народа, не вникающего в нюансы авторского права, но с удовольствием танцующего под музыку восьмидесятых, он подавался просто как «Мираж». Зрители были счастливы «оторваться» под хиты своей молодости, а артисты могли снова почувствовать себя звездами.

Сначала дела шли неплохо. «Ветераны» советской попсы даже одержали победу в рейтинговом проекте НТВ «Суперстар-2008. Команда мечты», доказав, что старый бренд вполне жизнеспособен. Какое-то время Суханкина и Гулькина довольно успешно изображали закадычных подруг, а потом рассорились и стали поливать друг друга грязью. В январе 2011-го Наталья ушла. Продюсер и композитор принялись искать Рите новую пару. О том, что у них не все ладно, я узнала еще летом от своего бывшего мужа Валерия Соколова — одного из основателей «Миража» восьмидесятых и автора текстов главных его хитов. (Второй основоположник группы, более раскрученный и известный публике, — Андрей Литягин.) Расстались мы с Валерой достаточно давно, но до сих пор сохраняем очень теплые и доверительные отношения. Он и поведал под большим секретом, что Гулькина скоро уйдет из «Миража» и вместо нее позовут меня.

— С чего бы это? — удивилась я.

— Ну как же, с тебя, можно сказать, начинался «Мираж», ты одна из двух первых солисток, автор текстов нескольких песен. Твой «Новый герой» до сих пор хит на любой дискотеке.

— Ага, и из-за песен мы постоянно воюем с Литягиным. То он, как композитор, запрещает что-то исполнять мне, то я, как автор текста, — его артисткам.

— А теперь снова будете сотрудничать и сможете снять все проблемы.

— Валер, у меня только что прошли концерты в Москве в Театре Эстрады, я готовлюсь к сольникам в других городах, записываю диск, собираюсь снимать клип! Ты считаешь, я должна все это бросить?

— Света, решать, конечно, тебе. Но, по-моему, ты ничего не потеряешь, поработав в «Мираже». Не понравится — вернешься к сольным проектам.

— Ладно, там видно будет. Никаких предложений от Литягина пока не поступало…

Прошло несколько месяцев, и меня действительно позвали в «Мираж». По деньгам я мало что выигрывала, но зато появлялась надежда решить ряд спорных вопросов. «Ладно, была не была! — подумала я. — Если мы с Андреем закроем щекотливую тему, смогу нормально работать. А сложится с «Миражом» или нет, не суть важно. Годик уж как-нибудь протяну».



Валера почему-то думал, что я продержусь два года. Лавров,продюсер «Миража», считал, что Разина останется в группе навсегда. «До пенсии», — как он выразился. Суханкина звонила мне чуть ли не каждый день, еще до моего официального прихода в коллектив, и ругала Гулькину на чем свет стоит. Суть обвинений сводилась к тому, что Наташа ее использовала, привлекла к сотрудничеству только для того, чтобы напомнить стране о себе и пропиариться за чужой счет. Идея петь дуэтом принадлежала Гулькиной.

Я с Наташей не общалась. Еще в восьмидесятые, в пору нашей совместной работы в «Мираже» (мы с Гулькиной его первые солистки), у меня с ней возникали проблемы — успех у группы был всенародный, крышу сносило будь здоров. Наташа тогда не на шутку «звездила», хотя, наверное, я и сама не была ангелом. Как бы там ни было, жалобы Риты попали на благодатную почву. Я приняла сторону Суханкиной.

Она производила довольно приятное впечатление, была громогласной, но веселой, и всячески старалась мне угодить. Это, впрочем, настораживало. «Мы никогда не дружили, — думала я, — одно время вообще находились во «вражеских лагерях», деливших авторские права на наследие «Миража», и вдруг Рита так меня полюбила, что не знает, чем одарить. Что бы это значило?»

Помню, увидела у нее солнцезащитные очки и бросила без всякой задней мысли:

— Ой, какие красивые!

И услышала:

— Они твои, забирай.

Попыталась отказаться, но Рита настояла на своем. Оставалось только поблагодарить. Я не люблю чувствовать себя обязанной и, как только подвернулся случай, сделала подарок ей.

Тогда не могла и подумать, что Суханкина хочет меня купить. А ей, видимо, было нужно, чтобы я признала ее превосходство и молчала в тряпочку, что бы ни происходило вокруг. Только напрасно она на это надеялась, у меня непокорный характер. Иногда сама жалею, что веду себя слишком резко. Но сталкиваясь с хамством, глупостью, безвкусицей, неизбежно срываюсь, потому что не могу врать, притворяться.

По-моему, у Риты со вкусом проблемы. Работая на сцене, мы должны одеваться ярко, «на грани», но за эту грань не переходить. В первые годы работы на эстраде она ухитрялась петь в обычных джинсах и футболке, шокируя коллег, а на их осторожные замечания, что надо, мол, одеваться иначе, на полном серьезе отвечала: «Главное — голос золотой». Зато потом Суханкина впала в другую крайность, увлеклась блестками и перьями.

Когда я вернулась в группу и увидела, что она выходит на сцену в ультракоротком мини, сверкая как новогодняя елка, то содрогнулась и сказала:

— Так нельзя. Это не эстрада, а какой-то «Мулен Руж» провинциального пошиба. Я такое не надену.

— Ты не понимаешь, — вспыхнула Рита. — Мы «дискотека восьмидесятых» и должны одеваться в стиле диско.

— И ты считаешь нормальным на пятом десятке выходить в мини, задирать ногу на ногу и изображать Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», показывая всем известный треугольник?

— Это сексуально!

— А по-моему, вульгарно.

— Так одевались в группе «Мираж»!

— Да ты-то откуда об этом знаешь? — удивилась я. — На сцене ведь не работала, лишь пела «за кадром». Я вот не помню ничего такого, никаких перьев и стразов. Только кофту с люрексом, купленную у спекулянтки из ЦК ВЛКСМ, и серебряные лосины, «сосватанные» мне Ромой Жуковым.

Как давно это было. Страшно подумать…

Сначала сценические костюмы я сооружала себе сама, на бабушкиной швейной машинке. Купить их было негде. Перед первым выступлением «Миража» в концертной студии «Останкино» не спала ночь, дошивая брюки и жакет из кожзаменителя. Уже не помню, где мама его раздобыла. В то время я еще была инженером-технологом и каким-то чудом ухитрялась совмещать работу в «ящике» с концертами. Если бы не гонорары за выступления, вряд ли смогла бы себе позволить черную с золотом кофточку за сто пятьдесят рублей. Когда начался настоящий «чес» по городам и весям, из НИИ пришлось уйти.

Серебряные лосины — по-моему, первые в стране — откуда-то притащил Рома Жуков, еще не звезда эстрады, а начинающий музыкант, игравший у нас на «клавишах». Чтобы я быстрее решилась на дорогостоящую покупку, он как бы случайно познакомил меня с «конкуренткой» — солисткой группы «Электроклуб» Ирой Аллегровой, тоже приобретавшей у него вещи. Она была такая эффектная и холеная! Рядом с ней почувствовала себя простушкой-замарашкой и, конечно, тут же раскошелилась.

Рома был далеко не единственным музыкантом, приторговывавшим шмотками. Тогда многие «фарцевали»: кто джинсами, кто косметикой. Наши ребята, например, скупали в Москве духи и сбывали их втридорога на гастролях в провинции. Гастроли в то время были просто песней! Сплошной гульбой. Мы с Наташей не искали приключений, но с девушками из «Миража» хотели познакомиться буквально все мужчины, в особенности только-только появившиеся «новые русские». Однажды в Саратове устроители концертов вместо гостиницы привезли нас с Гулькиной в сауну, где гуляла братва. Вырвались мы оттуда каким-то чудом.

В Липецке ночью, отдыхая после концерта в отдельном запертом номере, я была разбужена неизвестно откуда взявшимся артистом П., ныне худруком одного столичного театра. Молодой человек жаждал секса. После долгих препирательств кое-как выставила нетрезвого «гостя». Не успела прилечь — на пороге нарисовался еще один, уже не такой известный персонаж. Он тоже рвался ко мне в койку, но, будучи очень сильно пьян, был готов обойтись без любви и просто вздремнуть. Как оказалось, у нашего директора, жившего по соседству, в ту ночь собралась большая компания. И он зачем-то дал своим друзьям (или продал, точно не ведаю) ключ от моего номера, хотя знал, что у меня роман с Соколовым. Не иначе хотел рассорить нас с Валерой. Не вышло.

Весной 1988-го солисткой «Миража» стала Наталья Ветлицкая. Гулькина к тому времени от нас уже откололась. Я с Ветлицкой практически не работала. Мы с Валерой давно вынашивали проект собственного коллектива и наконец его создали. Группа получила название «Фея». В «Мираже» в это время начался круговорот певиц. Ветлицкая, Овсиенко, Салтыкова были согласны петь под чужую «фанеру». А мне это уже порядком надоело.

Всех солисток «Миража» Литягин заставлял работать под фонограмму какой-то Маргариты Суханкиной, которую кроме него никто не видел. Певица-«призрак» училась в консерватории, мечтала стать оперной дивой и не хотела светиться в вульгарной попсе. Идея совместить записанный в студии вокал, не спорю, сильный и профессиональный, с нашими «живыми» голосами казалась ему удачной, так звучание было богаче. Народ о существовании Суханкиной долго не подозревал.

Гулькиной в «Мираже» все-таки удалось записать несколько песен. Мне — тоже, но значительно позже, хотя, по общему мнению, пела я не хуже Наташи — с детства на сцене, начиная с Большого детского хора Гостелерадио, окончила музыкальную школу, прошла немало самодеятельных коллективов. А еще сама писала песни — в том числе и на музыку Литягина. На концертах мы с Гулькиной работали по-настоящему, а не просто открывали рот, и когда за пультом сидел Валера, наши живые голоса звучали громче записанного на пленку. Но нам-то хотелось петь самим! Ирония судьбы: «великая» Рита не принимала всерьез музыку, которую исполняла, а мы ею буквально бредили, но нам не давали ее исполнять. Много лет спустя, не добившись особых успехов на оперной сцене, Суханкина вдруг резко полюбила презренную попсу и с невероятным пылом бросилась наверстывать упущенное, ни с чем не считаясь, никого не слушая…

Рита надулась, когда я раскритиковала ее концертные наряды, и продолжала изображать сверкающую стразами sexy girl. Я придерживалась более спокойного демократичного стиля. Споров по поводу сценического имиджа больше не возникало, каждая из нас осталась при своем мнении. Мы нормально работали и общались, а потом началась какая-то ерунда.

Однажды Суханкина вступила в песню не вовремя. Испугавшись, что Рита налезет на мой кусок, я попыталась показать ей это жестами. Мы пели «Я не шучу» на мой текст, изображая на сцене ссору, и мне удалось неплохо обыграть слова: «Я должна тебе сказать — я не стану больше лгать, нам с тобой не по пути, я хочу уйти». И Рита как-то так подстроилась под музыку, что зрители ничего не заметили.

Наверное, я бы вообще забыла об этом сбое, но на репетиции перед следующим концертом Суханкина вдруг стала говорить, что накануне кое-кто вел себя по-хамски и махал руками перед ее носом. Я просто обомлела, когда это услышала, и решила объясниться:



— Рита, во-первых, я обыграла ситуацию по тексту и все было в рамках приличий, а во-вторых, ты не там вступила, а я пыталась тебе это показать.

— Это ты ошиблась.

— Секундочку, — я остановила ее и обратилась к присутствовавшим при этом разговоре музыкантам: — Ребят, вы все видели и слышали. Кто из нас ошибся?

И тут повисла звенящая тишина. Музыканты молчали, опустив глаза. После долгой-долгой паузы барабанщик не выдержал и сказал:

— Рит, ну, вообще-то это ты не там вступила.

— Да?! — побагровела Суханкина. — Ладно, тема закрыта. Продолжаем репетицию…

У нее было такое выражение лица, что мне стало страшно — не за себя, за несчастного парня.

Когда все закончилось, пошла к Рите в гримерку, чтобы разрядить обстановку.

— Слушай, из-за чего этот сыр-бор? Ничего страшного ведь не произошло.

— Ты считаешь?

— Ну конечно. Подумаешь, ошиблась. Со всяким бывает.

— Я — не всякая.

— Да ладно. Что ты — истина в последней инстанции? — пошутила я. И услышала:

— Если на то пошло, то да.

— Интересно. Тогда, значит, ты не случайно все время коверкаешь мои тексты и тексты Соколова? Но я никогда не делаю тебе замечаний, да еще прилюдно.

— Текст вторичен, — заявила Суханкина безапелляционным тоном. — Главное музыка. И голос.

Я поняла, что дальнейший разговор бессмыслен. Она на полном серьезе считала себя великой певицей, на которую все должны молиться. «Что ж, буду сохранять нейтралитет, — решила я. — Это лучшее, что можно сделать. Главное — не вступать в открытую конфронтацию». Но Суханкина будто искала повод для ссоры.

Тогда у меня как раз вышел альбом, записанный еще до прихода в «Мираж». Я не могла устроить полноценную презентацию, потому что выступала уже не как самостоятельная единица, а как солистка группы, но решила потихоньку продвигать новый диск и продавать его после концертов. Администрация «Миража» не возражала.

И все бы ничего, но на первое же выступление после релиза альбома, в Королеве, пришло очень много моих поклонников с цветами и подарками. Для Риты это стало неприятным сюрпризом, она, видимо, не подозревала, сколько у Светланы Разиной поклонников. Да каких! Некоторые самые верные девчонки ездят за мной по всей стране. Помогают в бытовых вопросах, снимают выступления на видео. В Королев же тогда еще нагрянул мой «жених», или, как я его называла, «влюбленный пингвин». Этот человек на протяжении трех лет настойчиво звал меня замуж. Даже подарил кольцо с бриллиантом. Сначала терпела пылкого «юношу», сочувствовала его беззаветной влюбленности, а потом он что-то себе возомнил, стал устраивать сцены ревности, а на их фоне еще и шантажировать, ставя мне условия. И я решила закончить эту затянувшуюся историю. Кольцо вернула как раз в Королеве. Кинула со сцены прямо в руки.

Фанаты мои буквально после каждой песни несли цветы — мимо Риты. Ей только маленькая девочка подарила букет. Я чуть не прослезилась, когда она сказала: «Риточка, вы моя самая любимая певица». Но когда к Суханкиной попытался прорваться еще один поклонник, охранник его почему-то не пустил. И получилось, что я ушла с охапкой роз и тюльпанов, а Рита осталась практически ни с чем.

В тот вечер подвозила в Москву своих подруг. Мы заблудились в незнакомом городе и каким то чудным образом вернулись обратно к ДК. Я осталась в машине, а одна из девушек зашла в фойе спросить дорогу и услышала крики Суханкиной: «Всех уволю! Разина еле унесла свои веники! А где мои цветы? Как вы могли такое допустить! Это разинские девки все подстроили! Это они не пускали ко мне поклонников!» Она кричала на администратора в гримерке, но ее голос разносился по всему ДК. Когда я об этом узнала, долго не могла прийти в себя. Оказывается, Рита считала букеты, которые нам дарили.

Как-то приезжаем на концерт «Радио Дача», а Суханкина со мной демонстративно не общается. Сижу гримируюсь, она заходит со своей свитой, оглядывается по сторонам и говорит: «Эта гримерка не подходит. Нужна другая». Гордо удаляется, а я застываю с открытым ртом: «Ничего себе понты!» Не поняла истинного значения этой выходки. Отношение Суханкиной ко мне начало меняться. Это был первый звонок.

А вскоре прозвучал и второй. Мы выступали в Москве. День выдался сумасшедший, я страшно устала и забыла дома куртку с логотипом «Миража». Мы в таких появлялись в начале концерта. Сказала Рите. Она процедила сквозь зубы:

— Что-то ты часто стала себе позволять забывать костюмы.

— Часто? — изумилась я. — Вообще-то это в первый раз. И что теперь делать?

— Меня это не касается. Твои проблемы.



А времени до концерта совсем мало. Попросила своего бывшего директора Таню метнуться ко мне домой. Она помогала по старой памяти, особенно в Москве. Но тут руками развела: «Света, я не успею, кругом пробки».

И все-таки я нашла выход из положения. У музыкантов были такие же куртки. Они у нас назывались «халатами». Я попросила «халат» у ударника, надела его поверх юбки и так отработала первые шесть песен. Парень остался в обычной футболке, но за барабанами в глубине сцены его не особенно было видно. По-моему, все очень удачно получилось. А Рита мою находчивость не оценила, сказала, что своим отношением я оскорбила весь коллектив. То есть если бы вообще не вышла на сцену и сорвала концерт, коллектив чувствовал бы себя гораздо лучше! По-моему, Суханкина была разочарована, что я решила эту проблему самостоятельно и быстро. Мы не поругались, но в тот день наши отношения окончательно испортились. Рита, видимо, поняла, что прогнуть Разину вряд ли удастся, и стала меня игнорировать.

С днем рождения, помню, она меня поздравила — короткой эсэмэской. Это было двадцать третьего июня. А через пару дней мы выступали на корпоративе, и меня, как назло, скрутил приступ адской головной боли. Приезжаю на площадку, а в глазах темно. Ноги подкашиваются. Такое впечатление, что сейчас в обморок грохнусь. Сережка Лавров, надо отдать ему должное, увидев, в каком я состоянии, сразу стал приводить меня в чувство — массировать виски, затылок. А Суханкина бровью не повела. Я реву, хотя делать этого нельзя, на лице уже концертный грим, и ною, как ребенок:

— Пожалуйста, отпустите, ну пожалуйста! Мне плохо!

— У нас так не принято, — говорит Лавров, продолжая меня «реанимировать». — У нас так нельзя.

— Но я не могу выступать!

— Ничего, таблеточку выпьешь и как-нибудь отработаешь.

Дал таблетку и отвел на сцену. И я кое-как отстояла концерт. Не могла ни петь, ни двигаться, только открывала рот и поводила руками. Чувствовала себя каким-то манекеном. А Риту как будто радовало мое полуобморочное состояние. Она в тот вечер болтала без умолку. Рассказывала анекдоты, доверительно и продолжительно общалась с залом. Я бы, наверное, не могла так веселиться, если бы рядом стояла страдающая от боли партнерша. Она же не чувствовала никакой неловкости. Даже не спросила: «Ну, как ты?» А ведь Бога поминает при каждом удобном случае, крестится перед концертами. «Наверное прощения просит», — подумала я как-то раз…

Едем в тур по «югам» — Суханкина перестает меня объявлять. Если раньше она говорила: «А вот этот хит написала Светлана Разина, она такая талантливая, пишет песни и стихи» и т. д., и т. п., то теперь Разиной как будто не существовало. Рита прославляла исключительно себя и великого руководителя и основателя группы Андрея Литягина. А я была вынуждена объяснять, что написала это, это и это. Такая возможность появлялась только в рамках моего заранее оговоренного блока, когда я пела свои песни и звуковик был вынужден на полную мощность выводить мой микрофон. А потом он его потихоньку «глушил».

Суханкина всячески старалась заткнуть «конкурентку». Роль девочки-подтанцовочки она, видимо, отводила мне с самого начала. Когда пришла в коллектив, Рита сказала:

— Свет, давай, где можно, петь под фонограмму! Гулькина задолбала своим «живьем». Но это же глупость — петь вживую на морозе или корпоративах. Понимаю, сольные концерты — это святое. Но на днях городов, под дождем и снегом, зачем это нужно?

— Не нужно, ты абсолютно права.

— Слава богу, хоть ты это понимаешь! А Гулькина, дуреха, однажды даже чуть не сорвала съемку на телевидении, хотела петь только живьем.

— На телевидении это нереально, там все снимают под фонограмму.

Она прощупывала почву — буду петь под «фанеру» или нет. А тут нашелся повод: я не успела выучить репертуар, а выступать-то надо. Конечно, помнила старые хиты, которые пела еще при советской власти, но песни девяностых годов и новые, из совместного альбома Гулькиной и Суханкиной, еще не знала. Чтобы не мучиться с текстами, мне предложили записать материал и на концертах исполнять его под собственную фонограмму. Сказали:

— Когда все выучишь, дашь знать звуковику, что готова, и будешь петь живьем.

— Хорошо, — согласилась я.

Сначала мы с Ритой работали под «фанеру», как она и мечтала, а потом вдруг звезда наша заявила: «Все. Теперь пою только живьем». Кивнула ей: «Пой, я пока еще не выучила материал». Но время шло, я все выучила, подошла к звуковику и сказала: «Можно убирать фонограмму. Я готова». Он ответил «о’кей» и ничего не сделал. На концертах по-прежнему шла «фанера». Еще раз напомнила о себе, и опять ничего не произошло. И я поняла, что живьем Суханкина петь мне не даст…

Коллектив боялся ее как огня. Музыканты Рите постоянно льстили и не знали, как угодить. Пили с ней коньяк, смеялись не всегда удачным шуточкам. В «Мираже» любят выпить. Коньяк у всех в райдере прописан. У Суханкиной — бутылка «Наполеона», у других — попроще.

Однажды на корпоративе в Ростове Рита переборщила и начала чудить. А я еще решила ее подразнить. Обычно все было четко: Суханкина стоит справа, я — слева. А в тот вечер я все время бегала по сцене. «Подтанцовка» может плясать где хочет! Суханкина не успевала за этим броуновским движением. Только глазом косила: где же Разина? Повернется к барабанщику, а я уже около клавишника. И вот я оказалась возле камеры — нас снимали на видео. Суханкина возмутилась: почему это Разина в кадре, а не она? Протопала через сцену, встала передо мной и лицом прямо в камеру — плюх! Я чуть не прыснула от смеха. При таком с позволения сказать «ракурсе» лицо получается дико некрасивым, с огромным носом и рыбьими глазами. Рита об этом не задумывалась. Главное было оттереть конкурентку. Ее поведение зачастую вызывало у людей смех. Однажды мой «гастрольный» водитель, когда я рыдала в машине от ее очередных выходок, мне по секрету признался: «Света, если честно, мы с женой хохотали над ее костюмами и манерами. И это вовсе уже не тот любимый голос «Миража», а какая-то пародия. На вас смотреть намного приятнее и общаться, поверьте, тоже».

До поры до времени происходящее напоминало дурной спектакль, не более того. Ну, оттирает одна солистка другую, в чем-то зажимает, хочет блистать в одиночку. Но дальше началась история, терпеть которую я не смогла.

…В посиделках коллег я никогда не участвовала. Не было особой охоты притворяться и поддакивать, да и коньяк не люблю. «Завожусь» и становлюсь веселой от водки, а от этого напитка засыпаю. В группе все об этом знали, но мне в гримерку все время ставили коньяк. Я не отказывалась — раз положено, пусть ставят. За гастроли обычно скапливалось несколько бутылок. Потом раздаривала их друзьям и знакомым.



И вот приезжаем в Самару. Перед одним из выступлений у нас с Ритой интервью. Мы — в разных гримерках. К Суханкиной можно пройти сразу из коридора, а ко мне — только обойдя сцену. У нее интервью берут, у меня почему-то нет. Спрашиваю администратора:

— А где же пресса?

И слышу:

— Журналисты после выступления подойдут.

Концерт заканчивается, жду-жду — никого. Ловлю администратора. Он как-то странно жмется:

— Ты знаешь, интервью не будет. Они отказались.

— Как отказались? Почему?

— Не знаю, не знаю…

На следующий день выходит газета с фото… бутылок в моей гримерке. Оно явно сделано во время концерта. Рядом гадкий текст — о том, что Разина пьет горькую. Мол, перед концертом в Самаре она тоже как следует «затарилась» — смотрите, какая тут «батарея» — и оттого так раздухарилась, что даже стихи читала со сцены. (А я прочла один свой стишок, представляя новую песню.) Но, впрочем, какая разница, сколько выпила Разина, пишет корреспондент, все равно ведь она поет исключительно под фонограмму! Конечно, я поняла, с чьих слов это было написано. Но не могла ничего поделать: как говорится, не пойман — не вор.

С тех пор начал свое хождение миф о «пьянстве» Светланы Разиной. Пока работала в группе, Рита воздерживалась от публичных выпадов в мой адрес. Но как только я ушла, стала в своих интервью выставлять меня алкоголичкой.

Раньше не имела возможности рассказать правду. Журналистов ко мне не подпускали, на общие интервью не брали. А в отсутствие «запойной» Разиной про нее можно было плести что угодно. Теперь сама себе хозяйка, но оправдываться нет желания. Это унизительно — доказывать, что ты не верблюд. Жаль, конечно, что до Алисы могут дойти гадости, которые выдумывают про ее маму. Ну да она девочка умная и достаточно взрослая — ей уже двенадцать — и знает, что такое пиар…

Дочку я родила в тридцать восемь, по большой любви. И не от Соколова, с которым официально еще состояла в браке, а от «мужчины моей жизни». Его звали Георгий. Он был красив и молод. Моложе меня. Сначала Георгий работал диджеем, потом стал моим директором. Я летала как на крыльях и была уверена, что он меня любит.

Соколов, как ни странно, на что-то надеялся. Думал, пройдет время, я стряхну с себя любовный дурман и все у нас будет по-прежнему. Он вообще очень добрый и хороший человек. Одно время мы все жили в нашей с Валерой квартире и сохраняли нормальные отношения. Когда я забеременела от Георгия, муж предлагал скрыть, кто отец, и сделать вид, что это наш ребенок. Он давно мечтал о детях и был готов воспитывать мою дочку. Валера и в роддом пришел встречать нас с Алиской. Это была «картина маслом»: я с дочкой, а рядом два отца — Георгий с ромашками и Соколов с розами.

Потом мы разъехались. Валера женился и стал отцом. Но до сих пор обсуждает со мной свои проблемы. Наверное если бы не Георгий, мы до сих пор были бы вместе. Нас многое связывает — и восемнадцать лет брака, и годы совместной работы. Мы оба по натуре трудяги. У нас похожие вкусы.

А Георгий меня бросил. Именно тогда, когда я больше всего нуждалась в его любви…

В июне 2007 года я собиралась отпраздновать сорокапятилетие — шикарной презентацией в «Метрополе». Долго готовилась, носилась по магазинам и рынкам. И накануне ответственного мероприятия весь день ездила на машине по делам. Когда вернулась домой, почувствовала резкую боль в спине и правой ноге. Полежала, вроде стало легче. Подумала: «Надо показаться врачу. Ладно, потом, после юбилея».

Проблемы со спиной были уже в 1992-м. Я попала в аварию на Рижской эстакаде. Дорога была мокрая, скорость большая. Машину закрутило, и я не сумела ее «поймать». Очень сильно ударилась и сломала позвонок. Долго лечилась, лежала на вытяжке, ходила в корсете. Мне предлагали сделать операцию, но я боялась осложнений и отказалась. Перелом сросся не совсем правильно, образовалась грыжа. Спина потом побаливала.

И вот я легла спать, а утром не смогла встать с постели. Парализовало. Вызвала «скорую». Попросила отвезти меня в 67-ю больницу, где когда-то лежала. Юбилей пришлось отменить. Через три дня меня прооперировали, вставили в позвоночник имплантаты. Все это время держалась только на уколах. Помню, делали МРТ и, несмотря на обезболивающие, я орала в голос. Любимый отвез меня в больницу и… пропал. Пришел один раз, уже после операции, посмотрел на меня и сказал: «Да, Светуля, тебе конец. Слушай, я, пожалуй, на Кипр съезжу, отдохну. Так устал!» Была в шоке, даже не нашлась, что сказать. Две недели не просыхала от слез. Днем еще держалась, а ночью рыдала в подушку. Пыталась звонить, но Георгий не брал трубку. А мне ведь надо было найти сиделку, дочке — няню. Хорошо, Валера помог. Но я так любила Георгия, словно глаза кто-то застил. Даже не было в мыслях его выгнать.



Выписалась через две недели. И Георгий меня тут же «продал» на концерт. «Тебе же нужны деньги, — сказал он. — Не волнуйся. Я все организую». Деньги действительно были нужны. Операция и имплантаты влетели в копеечку. На концерт поехала на «скорой», потому что могла только стоять или лежать. Врачи запретили сидеть. Ходить при шлось учиться заново. Ноги долго были «ватными», особенно правая. И до сих пор она иногда немеет в неподвижном положении, например в машине в пробке.

После удачного «дебюта» Георгий тут же отправил меня на следующий концерт — за пятьсот километров от Москвы. Сам не поехал — послал вместо себя сиделку, которая у нас жила. Он мною вообще не занимался. Приходил домой, ел и шел в спальню. Незадолго до того, как меня парализовало, я купила специальную высокую кровать, потому что на низкой с моей спиной было неудобно. Теперь на ней блаженствовал Георгий, а я спала на диванчике в кухне-гостиной. Оттуда было проще доковылять до ванной, и любимого не нужно беспокоить.

Он меня как будто не замечал, а я не хотела вымаливать внимание и любовь. Иногда не выдерживала и срывалась, кричала, плакала. Георгий только пожимал плечами и называл истеричкой. Однажды позвонил моей маме: «Света стала очень нервной. По-моему, ее надо положить в клинику».

Мама от меня это скрыла, рассказала, когда мы с Георгием уже расстались: «Знаешь, Светочка, я была в ужасе, но не хотела тебя травмировать. И вмешиваться в ваши отношения не считала возможным. Хотя меня так и подмывало спросить: «Георгий, вы предлагаете положить Свету в психушку? Где же ваша великая любовь?»

Я пожалела, что мама не вмешалась, не сказала: «Света, опомнись. Ты тешишь себя иллюзиями. Этот человек тебя ни в грош не ставит». А я никак не могла избавиться от очередного миража.

Хотя надо отдать должное: Георгий вернул меня к активной концертной деятельности. Начало нашего романа пришлось на кризис 1998 года. Выступлений практически не было. А он потихоньку стал их организовывать. Сначала пела в клубах, потом стала ездить по стране. Деньги первое время зарабатывала совсем смешные. Помню, мы жили на триста долларов в месяц. Экономить приходилось буквально на всем. Зато никогда не чувствовала себя такой счастливой, как в то голодное время. Рядом со мной был любимый человек и наша дочка Алиса.

Первого сентября 2007 года она пошла в первый класс. Я еще передвигалась с палкой. Георгий заявил:

— В школу с тобой не пойду.

— Потому что хромаю?

— Потому что ты истеричка. Давай лучше мы с Кучерой отведем Алису.

Оскар его друг. Я спрашиваю:

— Зачем?

— Это поднимет статус девочки в школе.

— И как это будет выглядеть? Словно парочка «голубых» привела ребенка в первый класс?

Он надулся, я пошла с дочкой одна. У Алисы тогда еще была няня, и ее муж довез нас на машине. На четвертый этаж, где располагался класс Алисы, поднялась с большим трудом. А Георгий уехал. С Кучерой на гастроли. Вернулся и собрался в Таиланд: — Ты поедешь со мной? — Нет, конечно! Как я могу бросить ребенка посреди учебного года? — Ну ладно, я один тогда съезжу.

И так все время — один, сам по себе. Георгий постепенно меня бросал. Уходил, возвращался и снова уходил. Как будто отплывал от берега на лодке и смотрел назад: «Ну как, можно двигаться дальше? Нет, кажется, еще рано». Возвращался, а потом снова уплывал, подальше, и снова смотрел. И с каждым разом удалялся, удалялся…

Я понимала, что теряю его. Но не могла сказать: «Уходи». Все восемь лет, пока мы были вместе, видела один и тот же сон — как Георгий меня бросает. Мы приезжали в какой-то незнакомый город, он со всеми общался, а меня в упор не видел. Я спрашивала: «Ну Георгий, ну как же так? У нас же дочка, Алиса!» А он молчал. И постепенно уже не во сне, а наяву перестал замечать и меня, и мои проблемы. А потом собрал вещи и ушел.

Денег он практически не давал, так, копейки время от времени. Но зато ухитрился лишить меня официального сайта, на который был завязан мой бизнес: гастроли, поклонники, все общение шло через сайт. Перепродал или отдал его какому-то Коле или Васе, я так и не поняла, темная вышла история, не знаю, кому и зачем понадобился мой сайт.

Пришлось самой осваивать Интернет. Ничего, я разобралась что к чему, стала общаться с фанами и обзавелась кучей друзей. Таня, мой директор, тоже когда-то была моей поклонницей. Мы начали общаться в Сети, а потом познакомились офлайн и подружились. Как только я освободилась от своей мучительной страсти, судьба или какая-то высшая сила стала подбрасывать мне хороших людей. Началась другая жизнь, насыщенная и счастливая. А потом я снова попала в «Мираж».

Наверное, нужно было идти вперед не оглядываясь. На что я рассчитывала? Что, наконец, запою как полноправная солистка, а «золотой голос» — Суханкина, которая только сейчас получила от «Миража» славу, зрителей, аплодисменты, этому обрадуется? Что смогу решить там вопросы, которые мы и по горячим следам решить-то не могли? Что историю можно вернуть и переписать набело? Господи, это же наивность чистой воды.

В Адлере прихватило спину. В группе знали, что на большие расстояния могу ездить только в машине, лежа на заднем сиденье, потому что перенесла операцию на позвоночнике. А тут возникли какие-то проблемы, пришлось больше ста километров трястись в автобусе по «серпантину». Хотела после этой экзекуции отлежаться в гримерке, но там не оказалось нормального дивана, лишь кушетка с высокими бортами. Попробовала пристроиться — тут же скрючило. Закричала в голос. Прибежали наши, а я не могу пошевелиться, только плачу.

Опять помог Лавров. Постелил тряпку на пол, положил меня и стал потихоньку вытягивать, массируя спину. Кое-как оживил. По крайней мере смогла выйти и отработать. Спина все равно болела. Суханкина никак не отреагировала, но хотя бы не трещала как сорока.



Зато на следующий день ее просто прорвало. У нас был концерт в Геленджике, и Рита перед каждой песней объявляла: «Музыка Андрея Литягина, пою я». Меня это уже достало, я начала разговаривать вместе с ней и вставлять реплики поперек ее текста. Только так можно было восстановить хоть какую-то справедливость. По-моему, если уж хочешь представить песню по всем правилам, как в советское время, надо объявлять обоих авторов — и музыки, и текста: «Музыка Владимира Шаинского, слова Михаила Танича».

Но Суханкиной это не приходит в голову. И нормального юмора она, видимо, не понимает, только «откровенные» шуточки, над которыми очень громко смеется, а ирония, тем более самоирония — для нее понятия не доступные и недопустимые соответственно. И вот Рита опять заводит: «Музыка Литягина…», а я быстро вклиниваюсь и добавляю для смеха «…в аранжировке Шаинского». Она смотрит дикими глазами, но не успевает ничего сказать: звуковик ставит фонограмму, приходится петь.

Следующая песня моя, она ее уже давно не объявляет. И я сама говорю:

— А это…

— Песня Шаинского… — бросает Рита. Ничего лучше придумать не может.

— Минуточку, Шаинский тут ни при чем. Эту песню написала я.

— Ха-ха! Света шутит, — язвит Суханкина. — Вы же понимаете, что в этом коллективе все написано великим Андреем Литягиным.

Она бросает мне вызов. И я не выдерживаю:

— Нет, вообще-то это моя песня. Вы уж простите Риту. Она только поет и не знает, кто что написал.

— Ой, кого вы слушаете? Я пою живьем, а она под фонограмму. «Фанерщица»!

— Ну и пой дальше. Счастливо оставаться, — срываюсь я. Поворачиваюсь и ухожу со сцены. Нет, Света Разина — не кукла, я живой человек и со мной надо считаться. Суханкина притворно вздыхает:

— Что ж, раз Света ушла, придется петь под ее фонограмму.

Звучит «Новый герой». Народ не реагирует на нашу перебранку. Борется с дождем и ветром. Погода ужасная, мы выступаем на открытой площадке. В таких случаях Рита всегда считала невозможным работать живьем. Но сейчас почему-то об этом забыла.

Ухожу в гримерку в состоянии, близком к истерике. Прибегает Лавров, уговаривает выйти на сцену.

— Слушайте, вы совсем сошли с ума? — говорю я. — Мало того что в прессе поливаете грязью, так еще «опускаете» на сцене. Неужели невозможно остановить Риту, объяснить, что так вести себя нельзя? Она же рушит общий бизнес!

— Ой, ну зачем делать из мухи слона?! На нее просто что-то нашло. Короче, Светка, иди. Иди.

— Нет, уволь. Чтобы она еще что-нибудь ляпнула? И так уже назвала меня «фанерщицей». Вот пусть своим «живьем» и заканчивает концерт.

— Ну, пожалуйста, Свет, я тебя очень прошу, больше ничего такого не будет, поговорю с ней, объясню.

Обещаю выйти, а сама после ухода Лаврова никак не могу успокоиться. Накипело. Думаю: «Не будет он портить с Ритой отношения. Сама сейчас все ей выскажу».

Рита как раз ушла со сцены. В этом месте программы у нас обычно была пауза — чтобы отдохнуть и переодеться. Музыканты играли оркестровку под фонограмму. Сейчас часто используют такой прием — игра внакладку. Небольшому коллективу не под силу воспроизвести на сцене со временные аранжировки, они ведь делаются с использованием компьютера. И живой звук накладывают на запись.

Зашла к Суханкиной в гримерку и выпалила:

— Ритуля, хоть ты и поешь живьем, но очень плохо, как корова.

Прозвучало некрасиво, но уже не могла сдерживаться. И тут она как заорет:



— Да ты себя-то в зеркале давно видела? Уродина! Алкашка! Пошла на ... отсюда!

На секунду я онемела — это она мне?! — а потом размахнулась и дала ей пощечину. Суханкина будто только этого и ждала — схватила меня и стала молотить по спине. Что было дальше, вы знаете.

После концерта ко мне опять пришел Лавров.

— Как нам жить-то теперь, Света?

— Да очень просто. Давайте сядем, поговорим и разберемся, в чем дело.

Все вместе.

— Нет, лучше ты сходи к Рите.

— Я? К ней? А почему не она ко мне? Что за ерунда?

В Москве устроили разбирательство с участием Литягина. Я сказала, что такого отношения к себе терпеть не буду. Он спросил:

— Ты что, и меня могла бы ударить?

— Если бы ты меня так же оскорбил, то да.

— А если бы я дал сдачи?

— Ну и что? Это не главное. Унижение спускать нельзя. Я бы никогда не позволила себе послать Риту, назвать ее уродиной. И вообще — если бы я пила и была такой страшной, вы,

наверное, не позвали бы меня в коллектив.

— Нет, так нельзя. Так мы дойдем до смертоубийства. Ты должна помириться с Ритой.

Прессовали меня долго, и я сдалась:

— Ладно, забудем эту историю. Надеюсь, больше такого не повторится.

Во избежание скандалов начальство решило нас развести, чтобы за пределами площадки мы с Суханкиной вообще не встречались. Гримерки у нас давно уже были разные. В самолете сажали как можно дальше друг от друга. И все бы ничего, но только мы не знали, в чем партнерша выйдет на сцену, потому что не общались. Суханкину это не смущало, а я приезжала на концерт и просила кого-нибудь: «Иди глянь, в чем она?», чтобы понимать хотя бы приблизительно, что надеть. Ну, например, если Рита в белом, то и мне лучше выйти в белом, а не в черном.

Она выбирала наряд в самый последний момент. Но блестки обязательно присутствовали. Однажды я подумала: «Ладно. Хочешь по блесткам пройтись? Я тоже буду блестеть». Бывший бойфренд, ныне работающий в Лас-Вегасе, как раз прислал мне роскошное концертное платье, розовое в блестках. Очень открытое. Я его доработала, вставила где надо прозрачную ткань и надела. Суханкина, увидев меня, кажется, чуть не задохнулась — настолько это было красиво. Не мешок со стразами, а настоящая дизайнерская вещь.

Такие шалости хоть как-то примиряли с положением артистки второго сорта. Бунтовать уже не пыталась, плыла по течению, надеясь, что оно само меня куда-нибудь вынесет. В «Мираже» продержалась до конца декабря — не могла подвести коллектив. Мы, работники шоу-бизнеса, как солдаты — готовы многое терпеть.

И вот приезжаем в один пафосный московский клуб на новогодний корпоратив. Народ уже весь пьяный.

Я была за рулем и, что бы там ни говорили впоследствии, не выпивала. Но в меня в тот вечер словно бес вселился. Наверное, терпению пришел конец. Я пела как хотела и свои, и Ритины куски, и она, конечно, напряглась. И вот идет песня «Наступает ночь». А там есть такой момент, когда мы должны повернуться друг к другу и сделать одинаковые движения. Я смотрю на Суханкину и вдруг вижу перекошенное, злое лицо. Ее так трясет, что мне становится не по себе.

Через пару минут все повторяется, я понимаю: надо что-то делать, как-то разрядить обстановку. И у меня сама собой, помимо моей воли, поднимается левая рука. Я сбиваю с Суханкиной сверкающую стразами шляпу, и она говорит прямо в микрофон: «Ты чего, дура, что ли?!» Теперь на лице ее нет злости, только досада и растерянность, а я с облегчением выдыхаю. Наверное, это был не самый удачный способ разрулить ситуацию, но в состоянии паники трудно контролировать свои поступки.

Концерт мы кое-как довели до конца. А музыканты потом сказали Лаврову: «Разина была озверевшая. Если бы не мы, она бы убила Риту». Привыкли «стучать». Ко мне в гримерку все время кто-нибудь заходил: «Привет, Светуля, у тебя все нормально?» И шарил глазами в поисках какого-нибудь компромата.

На следующий день все было кончено. Лавров хотел, чтобы я поехала на концерт в Орел, но Суханкина заявила: «Я больше с Разиной работать не буду. Или я, или она». Сергей подошел ко мне: «Свет, извини, ты свободна». Но я еще долго не могла вырваться из крепких «объятий» этих людей. Они всячески старались испортить мне жизнь.

Руководство «Миража» просило не выносить сор из избы, не рассказывать в СМИ, из-за чего рассорились и разошлись с Ритой. Я молчала, а меня начали «мочить» и на телевидении, и в прессе, называть не только алкоголичкой, но и наркоманкой!

Литягинские юристы рассылают письма устроителям моих гастролей, угрожают предъявить иск на пять миллионов рублей, если Светлана Разина будет исполнять определенные песни.

Я считаю, что они не могут мне это запретить, у нас с Андреем есть на этот счет договор, по которому мы регулярно продляем лицензию. Расчет на то, что люди испугаются и предпочтут пригласить другого артиста. Для какого-нибудь провинциального ДК и десять тысяч штрафа — огромная сумма, что уж говорить про пять миллионов!

Напрасно они мутят воду — ведь делают хуже не только мне, но и «Миражу». Все уже устали от бесконечных разборок. Недавно у нас с Гулькиной должна была состояться съемка на одном телеканале, и нам ее прямо накануне отменили. Сказали: «Пока вы все между собой не разберетесь, никого в эфире не будет — ни Гулькиной, ни Разиной, ни «Миража».

Мы с Наташей стали общаться. Она мне много чего порассказала про свою работу с Суханкиной, я ей — тоже. Мы с Ритой не разговаривали шесть месяцев, они — три года! Меня объявили «пьяницей», Наташу — «нимфоманкой». Это Гулькина привела Лаврова в «Мираж», он был ее директором, а в группе на него положила глаз Рита. С этого все и началось. Я, к сожалению, не сразу поняла, что у Сергея роман с Суханкиной. Поэтому он и не мог ей поперек слова сказать. А Рита в прессе еще рассказывала про свою любовь с Литягиным! И он ей подыгрывал! Хотя, насколько я знаю, у Андрея совсем другой идеал женщины…

Да, эта замечательная пара — Андрей и Рита — готовы раскрыть любые «секреты» группы «Мираж»: про себя, про меня с Гулькиной, если это привлечет дополнительное внимание прессы. Но нас, бывших солисток, это уже мало трогает.

Недавно мы с Наташей вместе спели — впервые за двадцать лет. Спели «Миражи» Гены Филиппова, когда-то написанные для группы «Восток». Нас много раз просили исполнить их на концертах. Люди путали «Миражи» и «Мираж». Мы с Наташей решили выполнить многочисленные просьбы зрителей.

Я пела про «тонкий лед пустых обещаний» и думала, что Гена написал эту песню как будто про меня. «Миражи — это наша жизнь»… Сколько раз я становилась заложницей иллюзий и как об этом потом жалела. Но все это в прошлом. Больше никакие миражи, даже самые прекрасные, мне не нужны…

Прошло время, я могу думать о Рите, о нашем конфликте более спокойно. Мы — «девушки «Миража» — уже, конечно, никакие не девушки, а весьма взрослые женщины. Нелепо до сих пор держаться за иллюзии, а Рита за них держится. Выходит на сцену в своих блестках, и наверное ей кажется, что время давно остановилось, что вся жизнь впереди. Ее даже можно понять: оперная карьера не сложилась, никаких проектов, кроме как в группе, видимо, нет. Друзья, близкие, дети, творчество — все это дает независимость от обстоятельств, тебе есть на что опереться. А если твоя опора — только призрачный успех вчерашнего дня, то это иллюзия, в которой ты живешь. Мираж, за который она готова драться.